Уже свыше 50 лет понятие «стокгольмский синдром» применяют для описания ситуаций, когда человек, переживший похищение, оказавшийся в заложниках или подвергавшийся продолжительному насилию, начинает испытывать симпатию к собственному обидчику. Психиатрическое сообщество при этом никогда не относило такое состояние к числу самостоятельных расстройств психики. В международных диагностических справочниках подобного диагноза нет, а научных трудов, способных подтвердить существование целостного синдрома, очень немного.

Вместе с тем поведение, которое нередко связывают со стокгольмским синдромом, действительно возникает при серьезной опасности. Как термин родился после единственного ограбления банка в Швеции, что происходит с психикой человека во время захвата и почему эксперты призывают отказаться от этого понятия — говорится в материале «Известий».

Шесть суток в банковском хранилище: как возник стокгольмский синдром

История термина берет начало 23 августа 1973 года. Именно тогда бывший осужденный Ян-Эрик Олссон ворвался в банк Kreditbanken на площади Норрмальмсторг в центре Стокгольма и захватил четырех сотрудников — трех женщин и одного мужчину. Он потребовал 3 млн шведских крон (27,2 млн рублей по нынешнему курсу), предоставления автомобиля для побега и освобождения из тюрьмы Кларка Улофссона, которого позже привезли в банк.

Заложники находились в хранилище шесть дней. За это время между ними и преступниками возникли отношения, которые впоследствии удивили общественность: пленники доверяли захватчикам, боялись действий полицейских и после своего освобождения не показывали ожидаемой враждебности к нападавшим.

За происходящим следил психиатр Нильс Бейерут, который консультировал полицию. Он обозначил ситуацию как синдром Норрмальмсторг — по названию площади, где располагался банк. Позже за пределами Швеции утвердилось словосочетание «стокгольмский синдром».

Стоит подчеркнуть: термин не был итогом полноценного клинического исследования, поскольку Бейерут не проводил с заложниками систематических психиатрических интервью. Название появилось как описание реакции людей в конкретном кризисе и только потом стало восприниматься как указание на отдельное психологическое состояние.

Здесь же начинается основной парадокс этой истории: один из наиболее известных терминов о человеческой психике вырос из единственного громкого происшествия, однако позднее его начали использовать так, будто за ним скрывается множество научных подтверждений.

Почему стокгольмского синдрома нет в перечне психических расстройств

Даже при популярности термина его никогда не вносили в главные международные классификации психических болезней. Оно отсутствует и в Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам, используемом в США и многих государствах, и в Международной классификации болезней Всемирной организации здравоохранения. Не существует и общепринятых диагностических критериев: врач не в состоянии определить такое состояние по прописанному набору симптомов.

Как пишет журнал Medical Xpress, научная основа явления оказалась заметно слабее, чем его репутация. В систематическом обзоре журнала Acta Psychiatrica Scandinavica 2007 года авторы провели поиск публикаций о стокгольмском синдроме в нескольких крупных медицинских и психологических базах данных. В итоговый анализ попало всего 12 работ, причем большинство составляли описания единичных случаев, а не масштабные исследования.

Кроме того, исследователи трактовали сам термин неодинаково. Одни работы говорили о позитивных эмоциях по отношению к похитителю, другие — о стремлении его защитить или сотрудничать с ним. Из-за подобной неоднородности специалистам не удалось выделить универсальные признаки синдрома и доказать, что перед нами отдельное психическое расстройство.

Поэтому отсутствие диагноза объясняется не тем, что эксперты не признают необычных реакций пострадавших. Такие реакции, безусловно, описаны. Вопрос в другом: стоит ли объединять их под названием единого синдрома, если научных оснований для этого пока недостаточно.

Поведение жертвы: не «влюбленность», а желание выжить

Важнейшая часть современной психологической трактовки состоит в том, что поведение заложника не обязательно говорит об иррациональной привязанности. При непосредственной угрозе человек ищет способы сделать обстановку хоть немного безопаснее.

Похититель полностью контролирует перемещение жертвы, доступ к еде и воде, возможность спать, получать медицинскую помощь и, в конечном счете, ее жизнь. Поэтому даже малейшее ослабление угрозы обретает огромное значение: если преступник дает воду, разрешает отдохнуть, перестает кричать или временно оставляет угрозы, это может восприниматься как проявление доброй воли, хотя объективно жертва по-прежнему находится в плену.

Стремление понравиться агрессору или не злить его в таких условиях может оказаться стратегией выживания. Если спокойный разговор уменьшает риск насилия, заложник вполне осознанно поддерживает разговор. Если согласие с требованиями снижает вероятность наказания, человек будет подчиняться. Это не обязательно означает доверие либо эмоциональную близость.

Кит Эблоу, психиатр и обозреватель Fox News

Стокгольмский синдром возникает, когда человек находится в плену у влиятельных похитителей. Они вступают в союз со своими похитителями, потому что боятся смерти, и один из защитных механизмов заключается в том, что человек, находящийся в заложниках, воображает, что его похититель на его стороне.

Специалисты подмечают, что похожие приемы используют профессиональные переговорщики полиции. Во время захвата заложников они пытаются наладить контакт с преступником, говорить спокойно и создать доверие. Их цель — не оправдание преступника, а достижение сотрудничества и снижение риска насилия.

Заложник в ряде случаев делает то же самое по собственному решению. Разница лишь в том, что для переговорщика это профессиональный метод, а для пленника — вынужденная попытка воздействовать на того, от кого зависит его безопасность. Поэтому поведение пострадавшего, кажущееся со стороны противоречивым, внутри ситуации может иметь ясную логику: сохранив спокойствие агрессора, можно уменьшить опасность причинения вреда.

Чем слово «синдром» способно навредить пострадавшим

Заключается проблема и в том, что термин переводит внимание с действий преступника на поведение жертвы. Когда человека называют носителем стокгольмского синдрома, создается ощущение, будто главное здесь — его привязанность к обидчику. Но на самом деле пострадавший находится в условиях принуждения и просто привыкает к ним.

Реакции людей на экстремальные события могут быть совершенно разными: один сопротивляется, другой замыкается в себе, третий успокаивает нападающего, четвертый пытается установить с ним контакт. Ни одна подобная реакция сама по себе не указывает на психическое заболевание.

Особенно это значимо после освобождения. Жертве бывает сложно объяснить окружающим, почему она вела себя определенным образом во время захвата. Если общество убеждено, что «настоящая» жертва должна непременно ненавидеть преступника, то сочувствие, страх за него или нежелание причинять ему боль начинают восприниматься как патология. В итоге человек сталкивается не только с последствиями самого насилия, но и с необходимостью доказывать, что его реакция была «правильной».

Именно поэтому исследователи предлагают описывать конкретное поведение, а не сразу присваивать человеку ярлык «стокгольмского синдрома». Допустимо говорить об уступчивом или умиротворяющем поведении — старании успокоить агрессора и уменьшить риск дальнейшего насилия.

Иным становится и вопрос специалиста. Вместо «почему жертва привязалась к преступнику?» он может спросить: «какую функцию выполняло это поведение в сложившихся обстоятельствах?» Если такое поведение помогало избежать избиения, получить воду или медицинскую помощь либо просто дожить до следующего дня, назвать его иррациональным автоматически уже нельзя.

Что в действительности происходит после освобождения

То, что стокгольмского синдрома нет в медицинских справочниках, не означает, что пребывание в заложниках не оставляет глубоких психологических последствий. Скорее наоборот: пережитая опасность для жизни способна стать травматическим событием, после которого человеку может понадобиться помощь профессионала. После экстремального опыта возможны посттравматические симптомы, тревога, депрессия и иные нарушения психики. В отличие от стокгольмского синдрома, подобные состояния хорошо изучены и имеют четкие диагностические критерии.

При этом поведение во время захвата и самочувствие после освобождения нередко оказываются совершенно разными. В момент опасности человек способен действовать максимально собранно, чтобы сохранить жизнь, а уже после того, как угроза исчезает, столкнуться с тяжелыми последствиями пережитого.

Кит Эблоу, комментируя историю 11-летней Джейси Дугард, находившейся в плену 18 лет

У 11-летней девочки, похищенной и удерживаемой против своей воли, практически нет другого выбора, кроме как сблизиться со своими похитителями. Поддерживать отчаяние, горе и ярость в течение многих лет было бы слишком разрушительно для человеческого разума, поэтому человеческий разум рассказывает себе историю о безопасности и удовлетворении, чтобы защитить себя — в этом суть стокгольмского синдрома.

Поэтому для специалистов важно оценивать состояние человека целиком, а не объяснять любую странную реакцию неким универсальным механизмом. За одинаковым внешним поведением могут стоять совершенно разные причины. Это важно еще и потому, что идея стокгольмского синдрома предполагает существование стандартной реакции на похищение — будто человек при определенных обстоятельствах обязательно должен эмоционально сблизиться с агрессором. Научные данные такого вывода не дают.

Один случай, ставший мировым психологическим мифом

Складывается необычное положение: понятие, появившееся после конкретного шестидневного захвата заложников в Стокгольме, оказалось настолько удачным для массовой культуры, что пережило свою научную проверку. Сегодня о стокгольмском синдроме знает практически каждый, хотя диагноза с таким названием никогда не существовало.

Широкой известности понятия помогла его доступная формула: жертва будто бы испытывает симпатию к мучителю из-за особенностей собственной психики. Такая схема хорошо работает в литературе, кино и журналистике, однако реальное поведение людей при угрозе гораздо сложнее. Современный подход предлагает видеть в этом явлении возможную совокупность защитных реакций. Их суть может состоять в попытке снизить опасность, установить хоть какой-то контроль над обстановкой и повысить шансы на выживание.

И здесь обнаруживается главный парадокс стокгольмского синдрома: то, что обычно называют патологической привязанностью, в некоторых обстоятельствах может быть попыткой человека адаптироваться к ситуации, когда собственная жизнь зависит от действий другого.